На всю оставшуюся жизнь: 100 лет со дня рождения актрисы Людмилы Арининой

И тем не менее. Прекрасная и многими любимая актриса Людмила Аринина с детства считала себя страшно “некрасивой”. Вот когда-то школьницей нарезала бумажные листочки на реснички, приложила к глазам – но, увидев в зеркале свой нос, “плакала жутко”.В это воскресенье, 8 ноября, Людмиле Арининой исполнилось бы 100 лет – она не дожила до этой даты чуть больше полугода, тихо скончалась минувшей весной, в марте. И попрощались с ней, как и просила, непублично. В дорогой ее сердцу “Мастерской Петра Фоменко” появился строгий некролог.Юбилей – хороший повод обсудить вопрос о настоящей красоте и мнимой “некрасивости”.Но дело в том, что все с Арининой непросто. Ладно бы только “красивой” – но она не соглашалась признавать себя и “знаменитой”, и “звездой” – и тоже искренне: “Репетировала с Инной Чуриковой – вот она действительно великая, как самородок. Я же просто приличная актриса”.Согласиться с этим? Но “приличная” не объясняет “уникальности”. А ведь она как раз такой была, да и осталась – уникальной. В чем же дело?Да, последний раз ей дали звание – заслуженной артистки – целых полвека назад. Ничего большего и никаких наград не перепало за всю жизнь – для того, чтоб что-то перепало, надо, чтобы кто-то хлопотал, а вокруг нее все время было некому. Сухие биографии упоминают скромную театральную премию “Чайка”, но и та присуждена не ей, а “актерскому ансамблю” в фоменковских “Трех сестрах”, где Аринина как раз была не среди главных героинь. Разве что в Челябинске лет двадцать назад вручили народную премию “Светлое прошлое” – и все.Не заслужила большего?Что удивительно, сама она на это отвечала бодро: “Что вы, я получила гораздо больше, чем достойна”. И опять переводила разговор на “более достойных”. Вот, мол, Гурченко рассказывала, что ее с детства приучили: “Людочка, выдвинься, покажись”. А Арининой, наоборот, в семье внушали: “Людочка, так нескромно и нехорошо, нельзя”.
Так и прожила. Но ведь не жаловалась, а совсем наоборот. Говорила, что привыкла жить “чуть-чуть отстраненно” от всего напрасного – всегда была увлечена ролями и служением искусству. Вот мечтала, например, когда-то сыграть Шурочку Азарову в “Гусарской балладе”, а вместо этого все режиссеры ей давали вечно роли нескладных одиноких женщин. Ну и что? Играла.С героинями понятно – а может, и сама она была несчастлива? “Что вы! – отвечала, – трижды была замужем – и каждый раз счастливо”.Вот, к примеру, с первым мужем десять лет – даже имени не хотела вспоминать, – но все равно жила, конечно, по любви.Со вторым прожила 26 лет – и тоже счастливо. Режиссер Николай Мокин, однокурсник Эфроса и ученик Завадского, бесконечно “плакал и пил”, хотя и был талантлив. “Это же страшная штука – отказаться не мог и справиться с собой тоже не мог. И я бы никогда его не бросила, если б он не умер”, – вспоминала актриса.Третий появился, когда ей было уже 62, – подполковник в отставке Николай Семенов. Прожили лет тридцать, и опять она о счастье: “Боженька подал мне его в окошко”. Главное – он “мудро позволил остаться собой”.Откуда столько оптимизма? Что бы ни случалось – “это было волшебно”. Что-то, кажется, в Арининой было устроено неправильно. Как будто недосказано и недопонято. Не как у всех. Но ведь такие и казались привлекательней всего режиссеру Петру Фоменко. Потому Аринина и стала, может быть, одной из главных для него актрис. Любимых даже. Снялась в трех его фильмах.Был ли у ее загадки тайный код?Ташкентский код милосердияКак Люда Аринина очутилась в Ташкенте? Ей тогда было два годика. Родилась 8 ноября 1926 года в саратовском селе Синодском в семье художника и учительницы русского языка. Переехали в Узбекистан вслед за отцом, Михаилом Арининым. Он, скажем сразу, будет похоронен через много лет в Ташкенте, а его работы теперь хранятся и в узбекских, и в саратовском, и в московском музеях.В 1941 году в эвакуацию в Ташкент хлынули театры и киностудии со всей страны. Отец был на фронте. Шестнадцатилетняя Люда после девятого класса помогала в госпитале, работала официанткой в столовой Союза художников. Совершала подвиги – вместо четырех тарелок водружала на поднос и разносила сразу по десятку.После госпиталя дома объявила: “Мама, я выхожу замуж”. Там был молодой солдат, которому ампутировали ноги. И она готова заплатить любую цену, чтобы он был счастлив. Это детское воспоминание останется при ней и через тридцать лет, когда она сыграет у Фоменко в фильме “На всю оставшуюся жизнь” старшую медсестру военного медсанпоезда.В Ташкенте же она впервые попала на спектакль – смотрела “Машеньку” по пьесе Афиногенова. Тогда на нее обратила внимание актриса ленинградского Большого драматического театра Дора Вольперт, стала заниматься с девочкой.Аринина про свое открытие театра скажет так: “Во мне поселилась какая-то любопытствующая тревога”.
В 1944-м она уже в Москве – и в ГИТИСе. А после ГИТИСа юную уже актрису направили в полуразрушенный войной Могилев. (“По-настоящему эхо войны я там и ощутила”). Артистов в драмтеатре не хватало – молодых тем более. В “Коварстве и любви” по Шиллеру юного возлюбленного ее героини Луизы Фердинанда играл 52-летний актер. Года через три перебралась в Брест, оттуда – в Кемерово и наконец в Челябинск.Челябинский театр считался одним из лучших в стране – Аринина служила здесь лет семь. Запомнилась главными ролями в спектаклях по пьесам Володина – в “Фабричной девчонке” и “Старшей сестре”. Но самой любимой для нее стала роль второго плана – несчастная Маша в чеховской “Чайке”, безответно любившая Треплева, в отчаянии вышедшая замуж за бедного учителя Медведенко и признававшаяся: “Жизнь свою тащишь волоком, как бесконечный шлейф”.Этот вот чеховский шлейф тоски и неразделенной любви в конце концов и приведет ее к Петру Фоменко.Фоменковский код красотыВ 1970-х Аринина уже работала в ленинградском Театре Ленинского комсомола (это теперь театр “Балтийский дом”). Петр Фоменко был режиссером, а потом главрежем здешнего Театра комедии. Были вроде бы шапочно знакомы, но однажды он позвал ее к себе домой обсудить роль в четырехсерийной картине “На всю оставшуюся жизнь”, которую он должен был снимать под Ленинградом к 30-летию Победы.Петр Наумович стал объяснять ей роль, добрался до финальной сцены, стал показывать, как он это видит. И слезы потекли. И он в слезах, и Аринина. Он сразу объявил: “Договорились, все, беру”.Ей было чуть за сорок. И Фоменко ей казался божеством: “Это иной заоблачный мир. У него я встретила серьезное и трепетное отношение к искусству”. Ее героиня в этом фильме – старшая медсестра Юлия Дмитриевна, которая прослужит всю войну, с 1941-го по 1945-й, в военно-санитарном поезде № 312, курсировавшем между линией фронта и тылом.Это особенный фильм и для истории нашего кино о войне, и для судьбы актрисы Людмилы Арининой. Была уже кинолента, и очень неплохая, “Поезд милосердия”: в 1964 году режиссер Искандер Хамраев экранизировал повесть Веры Пановой “Спутники”. Четырехсерийная картина Петра Фоменко вышла в 1975 году.Отличие не просто в количестве серий – здесь стук колес рифмуется со стуком сердца. Война, которой в кадре вроде бы и нет, вместилась целиком. Не поезд, а чистилище. Граница между жизнью и смертью. Не хроника невыносимых лет, а притча библейская. Светлая – что поразительней всего. Тут тонешь не в крови – в любви (хотя, опять же, ни одной постельной сцены). Как бы ни было кошмарно, но от этого кино не удавиться хочется, а жить.Ключ к фильму – песня “На всю оставшуюся жизнь” – написана на стихи Бориса Вахтина, сына писательницы Пановой, композитором Вениамином Баснером. Песня легка, как вальс, но в ней контрастом выстраданные, тяжкие слова: “Сестра, ты помнишь, как из боя / Меня ты вынесла в санбат? / Остались живы мы с тобою / В тот раз, товарищ мой и брат…””На всю оставшуюся жизньНам хватит подвигов и славы,Победы над врагом кровавым -На всю оставшуюся жизнь”.
Бомбежки и бои в картине где-то далеко – здесь почти все время замкнутое пространство вагонов, сплошные бессонные ночи и дни врачей, сестер и раненых. Нет пафоса – есть глаза, улыбки, чувства. И серебряные нити судеб. Прошивают полотно судьбы большой страны. Фильм неожиданно вступает в диалог с другими фильмами.В воспоминаниях комиссара Данилова (Алексей Эйбоженко) всплывает его давняя любовь, и у нее лицо Маргариты Тереховой – за год до этого вышел фильм Тарковского “Зеркало”, где она была и матерью, и женой героя, лицом ускользающей памяти и глубокой внутренней драмы. И вдруг героиня Тереховой появляется в поезде – беременная, с ампутированными ногами. Ее отправляют в госпиталь – пересекаются взгляды, столько в них всего…Начальник поезда доктор Белов (Эрнст Романов) в конце фильма возвращается в Ленинград, где погибла его семья, – и встречает соседку тетю Олю, которую играет Нина Ургант. Только недавно вышел фильм Смирнова “Белорусский вокзал”, и зритель еще помнит ее бывшей фронтовой медсестрой Раей – и этот диалог киношных героинь понятен, близок зрителям, и это режиссер Фоменко тонко чувствует.
Не говоря уже о том, что герой Валентина Гафта в фильме – тяжелораненый, весь в гипсе, одно лицо наружу – шутит беспрерывно, повторяет слово “прелестно” – и очевидно отсылает к героям множества картин тех лет: “Повести о настоящем человеке”, “Летят журавли”, “Родная кровь”, “Рабочий поселок”, где герои возвращаются с войны и находят силы жить вопреки всему.Где же тут героиня Людмилы Арининой? А она на самом деле – один из главных стержней, на которых держится весь фильм и судьбы всех героев. Надо заметить: актриса категорически отказалась от любого приукрашивающего героиню грима. Старшая медсестра Юлия Дмитриевна собрана в кулак, лицо сосредоточено. Она строга к другим, как и к самой себе: “Я ведь знаю, какая я… Крупная, некрасивая, старая дева… Скучная, сухая медицинская инспекция. И лицо у меня сердитое. А внутри – нет, совсем нет”.Внутри она безумно влюблена в доктора Супругова (Михаил Данилов). Тот совсем не кажется ее героем – страдают все, но только он все время ноет. Не умеет стиснуть зубы и терпеть, боится смерти – он не для войны, он для науки. “И этого человека я люблю?” – спрашивает она себя. Ну да, ну да, жизнь разная, и люди разные, и есть такие, и необязательно они плохие. И в конце концов война меняет и его. И до него доходит смысл слов старенького доктора Белова: “Хуже нет, когда весь народ воюет, в стороне оказаться”.Героиня Арининой отчеканивает: “Люди утомляются от безделия”. Выговаривает медсестричке Леночке: “В операционной не плачут. Здесь работают. Слезы оставьте для политотдела, а мне подайте стерильный зажим”. И признается той же Леночке: “Думаешь, если я старая да сухая, так ничего не понимаю? Я все вижу. Любовь – она ведь как война, тоже ранит. Только от этих ран медицинский зажим не поможет. Ты молодая, красивая… У тебя все еще будет. А у меня… у меня только этот поезд”.Медсестра Юлия Дмитриевна – героиня совершенно чеховская, родом из “Дяди Вани” или “Трех сестер” – так же любит безответно, так же несет свой крест, так же верит в неизбежное небо в алмазах. И ведь веришь ей, сочувствуешь – увидит. Небо и алмазы. Потому что столько в ней внутренней силы и при этом грации, столько ясного достоинства и чистоты, что невозможно не увидеть: притягательнее и прекрасней героини Арининой нет. В этом поезде, в этой жизни, в этом кино.Код правильной неправильностиВ семидесятых Людмила Аринина снялась еще в двух фильмах Фоменко – “Почти смешная история” и “Поездки на старом автомобиле” – по сценариям Эмиля Брагинского. Это светлые и теплые мелодрамы о людях, которые вечно что-нибудь теряют и теряются. Они в своей потерянности чувствуют себя уютно и не очень-то хотят ее терять.Петр Фоменко называл Аринину, игравшую в “Почти смешной истории” художницу, одну из двух сестер: “А это наша Модильяни”. Видимо, за то же – за неправильную плавность линий.В самом конце девяностых судьба свела опять Аринину с любимым режиссером. Ее пригласили сыграть в горьковских “Варварах” – и она осталась на семь лет в “Мастерской Петра Фоменко”. Единственной актрисой в возрасте среди молодых. Ушла, когда совсем уж не смогла терпеть ласковое прозвище “главной фоменковской старухи”. Петр Наумович уже болел. Он лишь посетовал, что не уделил ей должного внимания и не нашел ей роли, соответствующей ее дару. После ухода она лишь дважды побывала в родной “Мастерской” – расставание со сценой было чересчур болезненным.
Между прочим, с ней одновременно из театра ушла еще Ирина Пегова. А поскольку Аринина продолжала много сниматься в кино – у нее больше ста картин в багаже, то неудивительно, что они встретились с Ириной Пеговой на съемках. Аринина сыграла в мини-сериале “Закон обратного волшебства” по роману Устиновой пенсионерку-сыщицу Марфу Васильевну. А Пегова играла ее дочь.Они и в жизни оказались по соседству – у обеих квартиры в районе площади Маяковского. Пегова была единственной, кто до последних дней был рядом, помогал Людмиле Михайловне. Известно, что Аринина все завещала ей: квартиру, дачу. И чьи-то нелепые пересуды на сей счет быстро захлебнулись, ибо были стыдными и неприличными.В cамом конце фильма “На всю оставшуюся жизнь” военно-санитарный поезд расформирован, и медсестра Юлия Дмитриевна с доктором Супруговым возвращаются в одном купе в свой город. Он достает из вещмешка сухой паек и вроде бы делит сухпаек, пакеты, банки и консервы. Но и тем, что “это мне”, и тем, что “а это вам”, он нагружает лишь ее.Теперь у них все будет общее, теперь они наконец будут вместе? Кислое выражение его лица сменилось вдруг улыбкой во весь рот – впервые за весь фильм. И она смеется – через слезы и какой-то спазм. Так сыграть нельзя, так гениально не играют, так можно лишь по-настоящему и не на камеру. И это код Арининой на всю оставшуюся жизнь.А что касается ее давнишних детских слез – напомню все-таки из Заболоцкого. Мне-то совсем не кажется, будто “черты ее нехороши”. Но мало ли на свете непонятливых…А если это так, то что есть красотаИ почему ее обожествляют люди?Сосуд она, в котором пустота,Или огонь, мерцающий в сосуде?Кстати9 метких замечаний Людмилы АрининойО любимом режиссере. “Фоменко мог сказать: “Люда, я не знаю, почему, но здесь ты должна заплакать”. У Фоменко роль делалась, как паутина. И в результате складывался такой психологический ход, которого ты даже предположить не мог. Станиславский, наверное, в гробу бы перевернулся. Фоменко был чем-то непонятным, потому и спектакли его полны такого очарования, такого художественного воздуха, такого аромата”.О прилипшем амплуа. “Мое амплуа – одинокая женщина со сложной судьбой. Только захочешь отклониться в чем-то, сразу: “Людмила Михайловна, помните, как вы играли в фильме “На всю оставшуюся жизнь”? Вот так нам и сыграйте”.
О страхах. “Я ничего не боюсь, кроме апокалипсиса”.О вере в сказки. “В моей жизни все время присутствует сказка. Когда чищу картошку, не думаю о супе, который варю”.О любви и нелюбви к своей земле. “Недавно слушала одну известную радиостанцию: все профессионально, но меня коробит даже не от того, что они говорят, а как. Эти люди не только равнодушны, но и цинично-брезгливы. Любви нет, боли нет в отношении того, что у нас плохо. Боль должна быть, а не злорадство – тогда я поверю. Есть такое христианское выражение: “Истина, сказанная во гневе, – не преклоняет”. Если человек любит, то любая критика будет воспринята. А без любви вообще ничего не вырастет”.О съемках в сериалах. “Я не то чтобы не люблю сериалы, просто не умею в них работать. Там все суматошно: скорее-скорее, давайте снимать, время – деньги! И разбираться некогда, что происходит по сюжету, кто кому кем приходится. Все вечно недодумано, быстро сворачивается, нет воздуха. Как в плохом спектакле: играют друг за дружкой, “с некоторой горячностью”. А чтобы было не плоско – нужен воздух”.Об отношении к киноискусству. “Если это не про человека, а про спецэффекты, мне это неинтересно”.О жизни в свое удовольствие. “Какая же в старости радость, если человек уже практически ничего не может? Жить исключительно в собственное удовольствие смысла нет, это ужасно. По-настоящему хорошо лишь когда существуешь ради кого-то”.О способе нести себя. “Живу немножечко на каблуках”.